Читать «Последний остров» онлайн - страница 214

Василий Петрович Тишков

– Господи, страсти-то какие, – перекрестилась Сыромятиха. – Да как же человеку в этакой геене огненной устоять?

– Устояли, соседка. Иначе нельзя.

Подошла Катерина, с забытой ласковостью притулилась к спине мужа, пригладила его серебристо-белые волосы, осторожно спросила:

– Может, ты устал, Иван Степанович? Может, хочешь маленько отдохнуть с дороги-то?

– И то дело, – одобрительно загудел дед Сыромятин. – Разговоры разговаривать еще успеем. Пошли, старуха, к себе. Спасибо, Михаил Иванович, за угощение. А вечерком милости прошу к нам. Попотчуем и мы, чем богаты. И о нашем житье-бытье посудачим, Иван Степанович.

Гости поднялись из-за стола.

– Зря вы, мужики, заторопились, – как-то грустно откликнулся Иван. – Посидели бы еще…

– Отдыхай, Степаныч, – попрощался и Парфен Тунгусов. – Делов у меня, сам понимаешь, полон короб: сенокос на неделе зачинаем. Вот где цигарки не в ходу. Одним настоем трав пьян день-деньской. Ну, бывай.

Когда уходили, Федор Ермаков шепнул Михаилу:

– Видал, чо с отцом-то?

– Не слепой, поди…

– Ежели еще раз найдет на него, не пужайся. Я до вечера тут буду рядом, у деда Якова. Позовешь.

– Ладно.

Михаил вернулся к столу.

– Мамань, давай-ка стол отнесем в сенки, – вдвоем они отнесли стол вместе с закусками в прохладные сени. – Ты постели отцу на сеновале, пусть вспомнит, как травы лесные пахнут. Ему отвлечься надо.

– Сделаю, сынок, как велишь, – она прислонилась спиной к дверному косяку, закрыла глаза. – Ох, горюшко-то какое… Чего это с отцом нашим сталося? Таким соколом на войну уходил…

– Война-то не мать родна. Кого хошь укатает. Спасибо, что жив вернулся. А раны залечим. Главное, устал батя от военной работы. И раненый весь. Беседу ведет и то вполголоса. Ему теперь отдых требуется… – говорил Михаил тяжело, с расстановками, словно перекатывая свинцовые гири, боясь неосторожным словом еще больше напугать Катерину.

Напуская на себя серьезность и рассудительность, Михаил сам был на грани отчаяния. Но кому-то ведь надо оставаться опорой, и никому не объяснишь, что сил для этого мало, подступал в горле першащий комок, и хотелось, чтобы тебя пожалели.

Он вышел в слепящую зелень солнечного двора и увидел отца, сидящего на штабеле белых бревен, которые они заготовили четыре года назад для нового дома. Тогда эти бревна не успели стать домом вместо глинобитной избушки. За годы войны бревна высохли до светлого звона, и теперь из них не то что дом, песню звонкую можно сработать.

– Я велел матери, чтоб постелила тебе на сеновале, – сказал Михаил, присаживаясь рядом с отцом. – На лесных луговинах сено-то кошено.

– Что это у тебя за форма, сынок?

– Лесничего. Макарыч ведь говорил в застолье. Два года уже работаю. А этой зимой еще на курсах учился. Экзамены сдавал. Все ладом: деньги, паек, форма одежды. И лошадь при мне. Кордон лесничества на Лебяжьем.

– На Лебяжьем, говоришь?

– Ну. Обжили мы его как следует. Почище любого курорта у нас на Лебяжьем. Отдохнешь маленько, повезем тебя с Аленкой туда. За одно лето все болезни свои забудешь.

– Если б только болезни… Не знаю, как и дотянул до дому. Да и не мог не дотянуть. Я должен был вас увидеть.