Читать «Что записано в книге жизни» онлайн - страница 2
Михаил Михайлович Коцюбинский
— Мо-лоч-ка!
Тогда на невестку нападал смех. Ничего не говорила, только тряслись от смеха ее груди, лицо и живот, она смеялась так, что даже виднелись за ее покривленными губами белые зубы.
Бабке было очень обидно. Не дают молочка... Молочка не дают...
Она от огорчения морщилась, ворчала, ей до слез молочка хотелось, хотя знала,— его не видит даже больной ребенок.
Невестка наконец хватала веник, и бабка исчезала в облаке пыли.
— Ноги уберите! Вымету в сени вместе с мусором!..
Бабка убирала ноги и долго — невидимая — кашляла под полкой.
Днем ее обседала детвора, как пятеро желторотых воробушков. Детские глаза глядели бабке в рот...
— Расскажите сказку.
Рот открывался, как пустой кошелек, и шипели слова, что-то о царевиче, золоте, дорогих кушаньях. Но язык высовывался, слизывал начатое, и бабка кончала другим,— о лошадиной голове или злой мачехе. Она употребляла старинные слова, непонятные детям. Им становилось скучно.
— Бабо! Когда вы помрете?
Они расправляли кожу на бабкиной шее, сморщенной, как старое голенище, рассматривали два мешочка грудей, между которыми застрял медный крест, подымали запаску и трогали ноги, сухие, черные, жилистые, как сучья, которыми мать растапливала печь.
Они хотели бы увидеть, как вылетит из бабки душа.
— Бабо! Душа птичкой вылетит из вас?
Потом тянулись к полке, топтались у бабки на груди и засыпали глаза крошками.
О смерти говорили и невестка с сыном, громко, со злостью, как о невнесенной подати.
— Помрет, на что похоронишь?
Сын лишь сопел и бросал сердитый взгляд в угол, и бабка тогда боялась звать смерть: а ну как придет, где тогда взять денег на похороны! Попу плати, доски дороги, а люди сколько съедят да выпьют...
Одно было развлечение у бабки. Как только забывали закрыть дверь, из сеней влетала пестренькая курочка и стремглав бежала к старухе. Вытягивала короткую шею, косила круглым глазком, подымала лапку и ждала. И только протянет бабка сухую ладонь с хлебными крошками, пеструшка начнет клевать в ладонь, пощипывать бабку.
Ну и доставалось же курице! Ее били по спине так, что она приседала, выгоняли обратно в сени, желали ей:
— Чтоб ты сдохла, проклятая!
Лучше бы бабке этого пожелали. Может, скорее померла бы.
Бабка что-то обдумывала. Дни и ночи, тайно, в одиночестве. Причмокивала, глядела куда-то в глубь себя, уже готова была вымолвить слово и в нерешительности замирала. Порой шептала: «Сынок»,— и сейчас же испуганно умолкала, оглядываясь, не услышал ли? Тогда ослабевшие руки и ноги покрывались каплями пота и прилипали к рубахе, а бабка лежала, как неживая.
Наконец решилась.
— Сынок!..
Он что-то чинил и, наверно, не слышал.
— Потап!
— Чего?
— Иди сюда.
— Чего там?
— Сядь около меня.
Он нехотя поднялся и сел на лавке под полкой.
Огромный мокрый сапог стоял у самых ее глаз, и его тень закрывала лицо.
— Пора умирать.
— Снова попа звать? Говорили, умру-умру, а я только деньги попу напрасно отдал.
Потап раздражался и не смотрел на нее.
— Эх, бабо... мамо,— поправился он.
Жесткие складки легли и застыли у его рта, и то, чего он не сказал, скрывалось в них.