Читать «Что записано в книге жизни» онлайн - страница 5
Михаил Михайлович Коцюбинский
Лошаденка дернула — и бабка поплыла.
Ехать было версты три полем, начинавшимся тут же за хатой. Сразу же упала ночь и поглотила дали. Белели одни ближние снега, и туман на ночь одевал деревья в иней.
Молчали. О чем было говорить? Нужда давно замкнула ему уста, и говорило в нем только сердце, а потом нечто таинственное и пугливое встало между живым телом в санях и тем, чего не решался отогнать словом.
Внимательно следил за тем, как кобыла вертела мохнатым задом, на котором уже оседал иней, и думал, что следует приготовить сечки, прикидывал, когда лучше обмолоченные снопы свезти на соломорезку: сегодня ли, возвратись, или, может, завтра. Потом вспомнил, что забыл рукавицы, что не вымыл рук и теперь они покрыты навозом, как корой.
Ему показалось, что старуха о чем-то скрипит. Обернулся и крикнул:
— Чего хотите? А?
Он насилу разобрал. Она спрашивала, не едут ли они Микитиным полем.
— Микитиным? Га-га! Микита давно помер. Уже и поле сыновья продали.
— Кому продали?
— Тут целая история была.
Он оживился, оборачивался назад, кричал, чтобы мать слышала, стучал кнутовищем по саням, махал руками, радуясь, что может прогнать криком то таинственное, пугающее, что встало между ними.
Сани раскатывались на разъезженных местах и ударялись полозьями, а он выставлял ногу и упирался в твердый край дороги, как привык делать, когда возил навоз. Хлестал кобылу... Но-о! И вновь оборачивался к матери.
Они радовались оба, что снова живут общей жизнью, как еще в те времена, когда старуха могла ходить.
Бабка жадно ловила новости. Она ничего этого не слыхала. Что можно услышать, валяясь где-то под полкой для посуды? А этот Микита сватался к ней... Хе-хе!
Не заметили даже, как обступил их лес.
Потап остановил лошадь.
— Не озябли? — подошел он к бабке.
— Нет.
— Приехали уже.
Бабка сейчас же попробовала подняться, но упала навзничь.
— Подождите еще, полежите.
Глубоко проваливаясь в снег, он отошел в глубь леса, чтобы выбрать место. Отыскал под дубом, где было повыше и ровней, и вслух сказал:
— Тут хорошо будет.
Потом посмотрел вокруг.
В глубокой тишине деревья плели белое кружево ветвей, будто собирались закинуть невод в глубокие воды неба, где туманно трепетали звезды золотой, как рыбки, чешуей.
«Лучше, чем в церкви»,— подумал он.
Наносил сюда сена, устроил для матери постель и положил старую лицом к небу.
Хотел укрыть дерюгой ноги, а она не позволила.
— Не надо... возьми домой, в хозяйстве пригодится.
«А пригодится»,— подумал он и отложил дерюгу в сторону.
Но сейчас же передумал и укрыл мать до самой головы.
Она покорно вытянула руки поверх дерюги, а он сложил их на груди, как покойнику. Потом зажег свечу и вставил между пальцами.
«Что бы еще сделать?» — подумал.
Стал на колени, прямо в снег, и ткнулся лицом в сложенные руки.
Теплый дух таявшей и оплывавшей свечи поднял у него в груди что-то горькое и мутное, чего нельзя было выразить. Припав к этим жестким рукам, которые скоро будут свидетельствовать перед богом о своих трудах, хотел рассказать вот здесь, среди тишины, где деревья стояли, как свечи в церкви, всю свою жизнь, все свои обиды, а только вымолвил: