Читать «Деревянное яблоко свободы» онлайн - страница 22

Владимир Николаевич Войнович

– Вы предъявляете мне весьма странное условие, – сказал я. – Вера – моя гостья, и я не могу ее не сопровождать.

– Значит, вы хотите сказать, что и дальше будете за ней ухаживать?

– В той степени, в какой меня обязывает долг хозяина, – сказал я.

– В таком случае проводите меня на место.

– Лиза, – сказал я, – ведь это же глупо. Вы меня ревнуете, хотя у вас для этого нет никаких оснований.

– Можете понимать мои слова, как хотите, но если вы не пообещаете мне, что больше не будете с ней появляться, я прошу отвести меня на место.

– В таком случае, – рассердился я, – извольте. Я провожу вас на место.

Танцуя, я подвел ее к тому месту, где сидела Авдотья Семеновна.

– Теперь поцелуйте мне руку, – шепотом приказала она, – чтобы никто не видел, что мы с вами в ссоре. А теперь уходите, я вас больше знать не желаю.

Авдотья Семеновна зорко следила за нами, она не могла слышать то, что мы говорим, но, очевидно, догадывалась, что мы ссоримся.

– What happened? – спросила она громко.

– Ничего особенного, мама, – садясь рядом с нею, улыбнулась Лиза, – просто Алексей Викторович сегодня несколько нездоров.

Я пожал плечами и отошел. Вскоре танец кончился, подошли Вера с Костей.

– Почему вы не со своей невестой? – спросила Вера.

– Мы решили сегодня держаться на расстоянии. Я сейчас должен уехать и прошу вас собраться тоже.

– А разве мы не будем танцевать мазурку?

– Извините, у меня сегодня нет настроения, – сказал я. – Впрочем, вы, если хотите, можете остаться. Я попрошу Костю, и он проводит вас домой.

– Да нет, нет, я, пожалуй, тоже пойду, – сказала она, хотя, кажется, не прочь была и остаться.

– Как вам будет угодно, – ответил я, понимая всю безнадежность своего положения в том смысле, что мой уход вместе с Верой тоже будет воспринят как очередной вызов.

«Черт с ними, – говорил я самому себе, выходя с Верой на улицу, – пусть думают, что хотят, меня совершенно не трогает».

На дворе заметно потеплело, было тихо, сыпал редкий, крупный снег, и снежинки вились, как бабочки, в свете фонаря над центральным подъездом купеческого клуба. Вся улица была заставлена экипажами. Два кучера прогуливались по мостовой, похлопывая по бокам рукавицами.

– Филипп! – крикнул один из них. – Кажется, твой барин вышел!

– Вижу, – откуда-то издалека отозвался Филипп, и, круто развернув лошадей, подал сани к подъезду…

– Езжай один, Филипп, – сказал я ему. – Мы с барышней пешком прогуляемся. Не возражаете? – спросил я ее.

– Нет, я с удовольствием, – улыбнулась она.

Филипп, громоздясь на облучке, как памятник, смотрел на нас неодобрительно.

– Ну, чего стоишь? Езжай, говорю, – повторил я свое приказание.

– Поедем, барин, – сказал Филипп. – Время-то позднее. Неровен час, озорники какие нападут.

– Ладно, ладно, езжай, не бойся, – успокоил я его. – И передай Семену, пускай спит да прислушивается, прошлый раз я звонок оборвал, пока добудился.

Филипп подумал еще, почесал в затылке, но, не решившись спорить, вдруг гикнул на лошадей, и они с места рванули крупной рысью. Мы пошли следом. Сыпал снег, было скользко, и я предложил Вере взять меня под руку, чтобы была поддержка, если вдруг она поскользнется. Первое время мы шли молча. Я чувствовал себя неловко. Установившийся между нами шутливый тон не подходил к обстановке и настроению, а как с ней говорить иначе, я не знал. Конечно, можно было сказать, что вот какая прекрасная погода, но так все говорят всегда; она человек достаточно умный, тонкий и ироничный и сразу почувствует фальшь. Не говорить ничего просто глупо. «Надо было выпить», – подумал я. Навеселе я становлюсь смелей, быстро вхожу в контакт, могу говорить о любых пустяках и быть достаточно остроумным. Впрочем, все это, вероятно, относится и к другим людям, и всякое пьянство начинается, я считаю, с того, что человек хочет освободиться от скованности, а потом докатывается черт знает до чего. Но все же выпить не мешало. Чем свободнее я хотел чувствовать себя с Верой, тем большую ощущал в себе скованность. С Лизой я никогда не был скован. С ней, если мне хотелось говорить, я говорил, если хотелось молчать, молчал. Но с Лизой теперь, после этого дурацкого случая, все кончено. Нечего ставить мне нелепые, невыполнимые условия… Мои отношения с ее father и до сих пор не были идеальными. Пусть они будут испорчены вконец… Иван Пантелеевич не из тех, кто не желает смешивать личные симпатии и антипатии со служебными взаимоотношениями.