Читать «Кубанские зори» онлайн - страница 70

Пётр Ткаченко

Рябоконь бросился к брату, схватил за плечи, тормоша и заглядывая в уже мутнеющие глаза, настойчиво спрашивал: «Хто стриляв?» Видно, он заподозрил в случившемся подвох: не из своих ли кто? И тогда Иосиф, превозмогая себя, собрав последние силы, написал окровавленной рукой на весле: «Я сам…»

Василий Федорович похоронил брата со всеми подобающими воину и христианину почестями. Даже привез из станицы священника для отпевания.

Среди камышей, на сухой гряде потом долгое время виднелся деревянный крест, у которого с душевным смятением останавливались как повстанцы, так и преследовавшие их красные…

21 апреля 1921 года у Рябоконя родился четвертый ребенок, сын Григорий. А уже 26 апреля, через четыре дня после родов, его жена Фаина пришла к нему в плавни, оставив мальчика в станице Гривенской, в доме фельдшера Зеленского. Рябоконь, опасаясь за ребенка, решил его взять в камыши. Он запряг в линейку лучших, какие только были, тройку лошадей. Взял с собой трех казаков и Александру Дзюбку. Украсили линейку цветами и, под видом свадьбы, с песнями подъехали к дому, где был оставлен ребенок, и забрали его.

Далее бесстрастные документы говорят о том, что при этом Рябоконь застрелил пятерых жителей станицы. Поскольку уточнять события теперь не у кого, но, судя по ситуации и учитывая, что Рябоконь только что возглавил отряд, беспричинных зверств быть не могло. Скорее всего, маскарад со свадьбой раскрылся, и Рябоконя попытались захватить. Возникла перестрелка с охраной или отрядом самообороны. Пришлось спешно уходить или быть захваченным…

Мне особенно хотелось узнать, что же происходило в станице Староджерелиевской в первых числах июля 1921 года, что

1 июля там в семье Ткаченко Ефима Семеновича и Дарьи Илларионовны родился четырнадцатый ребенок, мой отец Иван Ефимович…

Начальник станичного отряда ЧОН Яков Моисеевич Фукса вел бурную, но больше бесполезную, шумную и бестолковую борьбу с бандитизмом. Вооруженные наряды патрулировали ночные улицы станицы. Но борьба эта была почему-то безуспешной. Василий Федорович Рябоконь не только их не боялся, наоборот, 5 июля 1921 года перебросил свой отряд из лиманов станицы Приморско-Ахтарской в район своего родного хутора Лебедевского и станиц Гривенской и Староджерелиевской.

Создавало ли это какую-то угрозу многодетной семье моего деда? Пожалуй, нет. Главная опасность возникнет позже, через восемь лет, в 1929 году, когда с бандитизмом в плавнях будет покончено и будут высланы многие казачьи семьи на Урал, в том числе и семья моего деда Ефима Семеновича. Акция проводилась с особой жестокостью: люди были выброшены из своих домов в снег, с запретом брать с собой теплую одежду и припасы, это была верная смерть.

Если Рябоконь в этих станицах представлял главную угрозу, как утверждали агитаторы, мирному строительству, то почему после его ликвидации началось это безумие?.. Или тогдашний бандитизм в масштабах целого государства не есть бандитизм, а политика? А сопротивление такой бесчеловечной политике — бандитизм?.. Или это объективное положение может быть как-то объяснено и мотивировано иначе?