Читать «В памяти и в сердце» онлайн - страница 23

Анатолий Федорович Заботин

Спустя многие годы, уже в мирное время, прочитал стихотворение, где были такие слова: «Кто говорит, что на войне не страшно, тот ничего не знает о войне». Как верно сказано!

Наша обязанность поднимать бойцов в атаку — это постоянная борьба со страхом. Своим и чужим. В последние минуты перед атакой таким уютным и надежным кажется твой окоп. Да что там окоп, бугорок земли впереди, и тот чудится надежным укрытием. А тебе нужно подняться, когда все еще лежат. Вскочишь и бежишь — не вперед, как это в фильмах показывают, а вдоль окопа. «За Родину! За Сталина!.. мать! Вперед, в атаку!»

Фильмы про войну я не смотрю. Умом понимаю, что кино — это условность, а все равно душа неправду не принимает. Да и погибшие друзья встают перед глазами...

* * *

Первые два-три дня для бойцов 7-й роты я был, как это водится, источником новостей. Человек новый, только что приехавший из глубокого тыла, притом политработник. Жизнь страны он должен знать лучше, чем кто-либо. И меня закидали вопросами: «Как там столица наша, Москва? Говорят, правительство выехало в Куйбышев? А Сталин как? В Москве? Иль тоже куда драпанул?» Про Сталина спросил один немолодой боец. И тут же спохватившись, поправился: «Сталин, конечно, в Москве! Сталин из столицы не уедет. Умрет, а не уедет». И бросил тревожный взгляд на меня: «Не предашь? Нигде не скажешь, что я так неосторожно брякнул?..» Бойцы были уверены, что я смогу ответить на любой их вопрос. Увы, это было не так. Что я мог сказать им нового, если более недели газеты в руках не держал? Но самолюбие не позволяло отмалчиваться. Что я буду за политрук, если ничего им не скажу? И я что-то говорил, отделываясь, конечно, общими фразами. Говорил о моральном разложении гитлеровской армии, о силе и храбрости наших бойцов. И бойцы слушали. В тот же день, примостившись на пеньке, на листочке, вырванном из тетради, я написал коротенькое письмо маме. Сообщил, что прибыл на фронт, что жив и здоров. Сообщил адрес. Уверен был, что и такое скупое письмо доставит матери радость.

У нашей мамы было четверо сыновей; трое из них носили уже красноармейскую форму. И только младший, Михаил, оставался пока дома. А может быть, и он уже в армии и мама осталась совсем одна?

Вспомнилось, как хорошо нам было, когда по вечерам собирались всей семьей за родительским столом. Оживленные разговоры, ароматный чай. И вдруг все это кончилось. В длинный зимний вечер матери и словом-то обмолвиться не с кем. Разве что зайдет на огонек соседка, у которой сыновья тоже на фронте. Представилось, как говорят они о войне, о нас. Обе хорошо знают, что с войны возвращаются, увы, не все. Но пока идут письма, сын жив. И я дал себе слово писать как можно чаще.

* * *

С первых дней работа в роте захватила меня целиком, минуты не оставалось свободной. Надо было познакомиться с каждым бойцом, побеседовать, выяснить обстановку. Тут вызвал меня к себе комиссар батальона: ему захотелось поближе познакомиться с вновь прибывшим политруком. По пути к нему я нагнал Горячева. Он тоже, как оказалось, шел в штаб батальона. Располагался штаб в хорошо оборудованной землянке. У входа часовой. Комиссар Ажимков был кадровым политработником. На фронте с первых дней войны. Полушубок свой успел заносить так, что уже невозможно представить его белым.