Читать «Бархат и опилки, или Товарищ ребёнок и буквы» онлайн - страница 25

Леэло Феликсовна Тунгал

— М-угу.

— Ведь рот ребёнка — не щель в стене, — сказал Яан-Наездник. — Немного ухи никогда не повредит.

— Ну, видишь, Феликс! — победно крикнула тётя. — Теперь видишь, что рыбий жир, гематоген и глистогонное лекарство пошли ребёнку на пользу! Уж я эти дела знаю, я работаю среди женщин! Ладно, поставлю тарелку и для тебя, — смилостивилась она, глядя на меня. — Но первым делом вымоешь руки! Руки барышни должны быть всегда безупречно чистыми, запомни!

Да, «безупречно» — я сполоснула ладошки в тазике, потрогала разок полотенце и села за стол, как все мужчины. Особенно улучшило мой аппетит то, что чуть раньше, когда тётя возилась с готовкой ухи, я смогла выбросить коробочку с глистогонным лекарством в «очко» уборной…

Рыбий жир и весёлый вагон для скота

На следующий день тётя Анне завела разговор о том, что меня следует в срочном порядке отвезти в город.

— Предстоит несколько дел! — заявила она озабоченно. — Во-первых, надо, чтобы тебя обследовали врачи: почему ты так плохо ешь. Во-вторых, это не дело, что маленькая девочка всё время в компании мужиков — так из тебя дамы не получится! И когда тебя не будет дома, тате будет легче найти тебе стоящую няню.

— Мне никакой няни не надо! Когда мама вернётся, я ей расскажу, как ты своим рыбьим жиром и глистогоном хотела меня отравить, вот! — объявила я и надулась.

— Ой, детка, ты не ведаешь, что говоришь! — Тётя покачала головой. — Когда мама вообще однажды вернётся, она будет старухой, и кто знает, может, она тогда и слышать не будет!

Но, заметив мои слёзы, тётя взяла меня на руки, приласкала, как могла, и бодро воскликнула:

— Ах ты мой птенчик! Ты что, шуток не понимаешь? Я пошутила! Когда мама вернётся, она обрадуется, что ты стала умной и славной девочкой, а не сквернословящей грубой деревенской девкой! Дамы никогда не поют непристойных песен, запомни.

Странное дело, вчера вечером, когда тётя Анне ела уху с мужчинами, она сама смеялась их песням и шуткам — хохотала гораздо больше, чем я, над их рассказами, хотя, по-моему, в них не было ничего смешного. Но когда я утром, одеваясь, попыталась вслух вспомнить песню, которую услышала вчера вечером, так сразу тётя определила, что я простая неотёсанная деревенская девка. Ну чего в этой песне было неприличного:

Я видел вечером вчера, как моя милая жрала. Такое брюхо — вот беда Мне не насытить никогда!

Тётя явно считала еду таким важным делом, что петь об этом нельзя…

— Я знаю и другие песни, — объявила я тёте Анне. — Я умею петь столько красивых песен, что о-го-го!

Па-па-па-па! Лист зелёный спелой груши, Ляна! Па-па-па-па! Я в бригаде самый лучший, Ляна! Все мы трудимся как надо, Ляна! С первой девушкой в бригаде, Ляна!

— Ладно, ладно! — замахала руками тётя.

— Если тебе песни Виктора Гурьева не нравятся, могу спеть песни Веры Неэлус! — гордо объявила я и запела…

Шёл со службы пограничник, Пограничник молодой, Подошёл ко мне и просит Напоить его водой.